bitvazaurozay (bitvazaurozay) wrote,
bitvazaurozay
bitvazaurozay

Categories:

«Богословие войны» в постсоветском российском православии

Исследование Бориса Кнорре о тревожных тенденциях последних лет в российском православии.

Представляется, что молитвы Церкви о мире, миротворчество как одна из важнейших функций Церкви – достаточно общеизвестный факт. Во время богослужения в наших храмах мы неоднократно слышим прошения «о мире всего мира», «об избавлении от междуусобныя брани», произносятся слова «мир всем!», верующие призываются внимать службе в состоянии мира («миром Господу помолимся»). То есть богослужение наполнено словами «мир» и прошениями у Бога этого мира. Есть и особые молитвы о мире, которые Церковь предлагает читать в условиях того или иного конфликта и вражды. Стремление к миру заложено на уровне новозаветных текстов, где о мире не раз говорится как о бесценном даре.

Как эта миротворческая доминанта в церковной традиции сочетается с достаточно частыми заявлениями священников нашей Русской православной церкви в пользу тех или иных военных действий, со случаями освящения оружия, в том числе и массового поражения? Откуда популярность в православной среде молодежных организаций с военно-образовательным уклоном? Как понять имеющую место постепенную реабилитацию силовых методов решения конфликтов в глазах православных верующих? Насколько системными и последовательными являются милитаристские интенции в российской постсоветской церковной среде, что это случайность, имеющая какие-то ситуационные причины или явление системного характера?

Не претендуя на исчерпывающий ответ на данные вопросы, мы попробуем рассмотреть теоретические предпосылки милитаристского дискурса в современном российском православии, преломление этого дискурса в современной церковно-политической мысли и возможность реализации проговоренных в его рамках идей в условиях политической турбулентности.

Внимание в данной статье сфокусировано на особенностях церковной культуры, которые связаны с восприятием окружающего мира сквозь символические образы войны или космической «священной битвы». Проиллюстрированы новые для церковного богословия формулы, предложенные со стороны идеологов «политического православия». В статье показано также, насколько спиритуалистические представления о «духовной брани», о «невидимых врагах» в духовном мире могут проецироваться на реальный мир, приводя к появлению персонифицированных форм зла и соответственно укрепляя «оборонно-охранительное сознание» в церковной среде и за её пределами. Приведены конкретные примеры военно-апокалиптических проекций на социальную плоскость, и более того, иллюстрации того, как «теология войны» способствовать реальным, отнюдь не виртуальным военным конфликтам.

От понятия «духовной брани» – к войне в социальной плоскости
Воинская символика, образный мир войны – архетипичен для человечества в целом, а не только для каких-либо отдельных культур. Христианство здесь не исключение. Не секрет, что не только православная, но и в целом христианская образная система, описывающая отношения Церкви с миром, не лишена «военного оттенка». Символы из военного лексикона активно используются в церковной аскетике. Церковное мировидение фактически основано на представлении о непрекращающейся духовной борьбе между силами добра и силами зла, что отражено в понятии «воинствующая», прилагающемся к характеристике «земной», «видимой» Церкви, или в понятии «воин Христов», прилагающемся к христианам. Заметим, что в русскую церковную традицию, однако, внесены дополнительные коннотации, усиливающие или акцентирующие воинские характеристики. Например, эпитет «воинствующая» является результатом перевода латинского слова “peregrina” (дословно «странствующая»), которое употребляет блаж. Августин Гиппонский в Беседе «О том, что Христос в Писании изображается неодинаково. Против ариан»[1].

То есть русский перевод искажает первоначальный смысл августиновского определения Церкви на земле, внося иное значение в её характеристику, соответствующее не термину в оригинале, а тому богословскому контексту, который такой перевод желает высветить[2]. Коль скоро наше исследование сосредоточено на современности, мы не будем углубляться в историю вхождения в российский церковный словарь общеупотребительных клише из военного лексикона, но так или иначе нельзя не признать, что характеристика «воинствующая» возникает не случайно. Она вписывается в церковный контекст, так как жизнь христианина рассматривается как перманентная «духовная брань», а Христос предстает как Возглавитель этой борьбы со злом: «…Ему надлежит царствовать, доколе низложит всех врагов под ноги Свои» (1 Кор. 15:25). Причем человечество обречено вести с «миром зла» войну до самого конца земного мира. Более того, человеческая история, согласно священному писанию, увенчается какой-то особо масштабной битвой, когда «апокалиптическому зверю» дано будет «вести войну со святыми и победить их» (Откр. 13:7). Никто из людей от этой войны не освобожден, своеобразная «воинская обязанность» распространяется на всех, вне зависимости от пола и преклонности возраста, то есть для каждого человека война имеет также индивидуальное измерение.

Однако эта война, согласно христианской догматике, зафиксированной в Священном Писании, должна быть направлена не против видимого мира, хоть он и лежит во зле, а против врагов «невидимых», то есть воинственность имеет духовное измерение. «Наша брань не против крови и плоти, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесных» (Еф. 6:12).

Если обращаться к творениям святых отцов и к традиции русской православной церковной аскетики, то мы найдем массу таких концептов, выражений, категорий, которые говорят именно о духовной брани. Одна из важнейших православных книг по аскетике (испытавшая, однако, католическое влияние) называется «Невидимая брань» (автор Никодим Святогорец). В ней можно найти такие подзаголовки: «Как воину Христову следует утром устроять себя на брань», «Что делать, когда бываем уранены на брани», «Какого порядка держится диавол в ведении брани духовной со всеми и как прельщает людей разных состояний нравственных».

Вся «духовная война» подразумевает борьбу со страстями, ориентирована на духовный мир. Но возникает вопрос: всегда ли представление о войне в сознании православных верующих ограничивается лишь духовным («невидимым») миром? Осмелимся предположить, что нет, не всегда. Представление о перманентной ведущейся в невидимом мире войне позволяет иногда расценивать и земные конфликты как отражение брани небесной. Например, даже в Основах социальной концепции (ОСК) РПЦ написано, что «земные войны суть отражение брани небесной, будучи порождены гордыней и противлением воле Божией»[3]. То есть делается оговорка, что «земные войны» могут рассматриваться как проекция некоей, более значительной «битвы», имеющей первичный характер, а человек становится соучастником этой битвы из-за своей поврежденности грехом.

Однако в большинстве церковных текстов, оценивающих современность, отношение к земной проекции «небесных войн» более сложное. Если смотреть на войну в соответствии с идеей «небесной битвы», то земные войны не являются таким уж однозначным злом. Если земная война соотносится не только с земной, но и с небесной ареной действий, в которой участвуют как «силы зла», так и «силы света», то проекция этой битвы на земле подразумевает, что часть участников вовлечены в «войну» отнюдь не из-за их собственной «поврежденности грехом», а необходимостью защиты против «сил тьмы».

Такое представление соотносимо с концепцией «космической войны» антрополога Марка Юргенсмейера, согласно которому в рамках религиозного восприятия земные военные конфликты воспринимаются как грани более фундаментального противостояния, происходящего за пределами «видимого мира», то есть «небесной», «священной» войны между порядком и хаосом, идущей в потустороннем мире[4]. Соответственно и земная война, будучи отражением «небесной священной битвы», тоже обретают ореол «священной»[5].

То есть имеет место экстериоризация, перенос представлений о «духовной войне» на мир внешний, персонализация враждебных «невидимых сил», путем определения их в лице каких-либо реальных носителей на земле. Такому переносу способствует и свойственное православию охранительство — социо-культурная установка, заключающаяся, по мнению прот.А. Шмемана, в том, что Церковь позиционирует себя как своего рода крепость, призванную «охранять, оберегать не только от «зла», но и от мира как такового, от современности»[6]. Эта охранительская установка очень часто облекается в причудливые гипертрофированные формы. Одной из них может быть тотальное недоверие, вернее сказать, подозрительность по отношению к каким бы то ни было проявлениям современности. А в более примитивизированном варианте охранительство оформляется в мистифицированное представление о враждебности современности в целом, как области, управляемой враждебным Христу «князем мира сего» (Ин. 12:31; Ин. 14:30). Причем эта современность, «мир, лежащий во зле» (1 Ин.5:19) воспринимается отнюдь не чем-то пассивным, а пытающимся активно вторгнуться во что бы то ни было, в том числе и в социальное, и в культурное пространство Церкви. Таким образом понятие «Церковь воинствующая» получает не только спиритуалистическую, но и прямую социальную интерпретацию – Церковь как социум, с которым борется весь остальной мир.

В качестве варианта этой перенесенной на социум борьбы, например, приводят такое понятие, как «информационная война против Церкви». Она также воспринимается не иначе как отражение «небесной» метафизической битвы между силами добра и силами зла. Например, по словам священника РПЦ Алексея Мороза, «это война за перекодирование русских людей в совершенно иной, чуждый для них потребительский код, чуждый русскому человеку, безрелигиозный, оккультного характера, исполненный гедонизма, направленный на потребление, эгоизм и удовольствие»[7].

В постсоветском православии есть и более конкретизированные и детально расписанные примеры переноса «небесной битвы» на земную плоскость и соответственно концепции сакральной реинтерпретации земных противостояний в апокалиптическом ключе. Причем эти концепции не всегда апеллируют к каким-либо уже свершившимся событиям, а формулируют неизбежность военных противостояний “in advance” того, что неизбежно должно произойти, например, в условиях геополитики, которой также нередко придается «сакральное измерение». Ряд теоретиков «политического православия» обосновывают необходимость возможных военных действий в связи с концепцией «России — Катехона», то есть России как того самого «удерживающего» мир от действия «тайны беззакония», о котором говорится в Послании ап. Павла к Фессалоникийцам: «не откроется тайна беззакония, дондеже не будет взят удерживающий теперь» (Фес. 2:7). Так, идеолог «политического православия» (взятом в его наиболее военизированном варианте) Егор Холмогоров предложил последовательную концепцию военно-политического противостояния на земле в преддверии «конца времен», написав статью с соответствующим названием — «Религии последнего времени». По его словам, «деятельность по достижению людьми Царствия Небесного» нуждается в «силовом прикрытии», и роль России как «Катехона» состоит в том, чтобы сдерживать “тайну беззакония” военными средствами. В порядке формулирования «военной теологии» Холмогоров предлагает такое понятие, как «армия апокалипсиса». По его словам, православие, которое сегодня неизбежно должно стать политической религией, выступает как бы боевым знаменем, под которым собираются люди, «чтобы идти в последнюю битву»[8].

Идею «последней битвы» подхватывает священник-шоумен Иван Охлобыстин. Презентуя осенью 2011 года свой идеологический манифест под названием «Доктрина-77», он наполнил свою речь словосочетаниями и клише из военно-эсхатологического лексикона: «наступает время последних приготовлений», «последняя битва», «пусть наши дети растут в обществе, культивирующем апокалиптический максимализм», «горе нам, если мы будем бессильны»[9].

Интересно, что Охлобыстин вообще соотнес войну на поле боя и молитву в храме как два, наиболее высоких и предельно близких вида служения. По мысли священника-шоумена, предрасположенность именно к этим двум призваниям имеет русский народ, чем и объясняется его слабая вовлеченность в «мирские дела», в экономику, в производство товаров и услуг[10].

«Военный катехизис»: от политической прагматики — к идейно-целевому оправданию войны
Чтобы оценить, насколько системным и последовательным является милитаристский дискурс в сознании и культуре сегодняшней Русской православной церкви, посмотрим, какое отношение к войне предлагается в признанных священноначалием богословских документах.

В Основах социальной концепции РПЦ в разделе VIII «Война и мир» война как явление в целом осуждается: «Война есть зло. Причина его, как и зла в человеке вообще, — греховное злоупотребление богоданной свободой»[11]. Однако оговаривается несколько ситуаций, допускающих войну как вынужденную меру, участие в которой в случае её освободительного характера расценивается как высшее жертвенное проявление любви.

«Признавая войну злом, Церковь все же не воспрещает своим чадам участвовать в боевых действиях, если речь идет о защите ближних и восстановлении попранной справедливости. Тогда война считается хотя и нежелательным, но вынужденным средством. Православие во все времена относилось с глубочайшим почтением к воинам, которые ценой собственной жизни сохраняли жизнь и безопасность ближних. Многих воинов Святая Церковь причислила к лику святых, учитывая их христианские добродетели и относя к ним слова Христа: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» (Ин. 15. 13)».

Также приведены многочисленные примеры, иллюстрирующие одобрение Церковью со стороны её наиболее выдающихся представителей участия людей в освободительной войне:

«Церковь Русская многажды благословляла народ на участие в освободительной войне. Так, в 1380 году преподобный Сергий, игумен и чудотворец Радонежский, благословил русское войско во главе со святым благоверным князем Димитрием Донским на битву с татаро-монгольскими завоевателями. В 1612 году святитель Гермоген, Патриарх Московский и всея Руси, благословил народное ополчение на борьбу с польскими интервентами. В 1813 году, во время войны с французскими захватчиками, святитель Московский Филарет говорил своей пастве: «Уклоняясь от смерти за честь веры и за свободу Отечества, ты умрешь преступником или рабом; умри за веру и Отечество — ты примешь жизнь и венец на небе».



То есть участие в войне во время иностранного нашествия однозначно квалифицировано как подвиг, достойный награды «на небесах», а пацифизм, уклонение от военных действий – как преступление.

В Социальной концепции есть оговорка, что миссией Православной церкви во время войны являются попытки примирения враждующих сторон: «Противостоя таким греховным явлениям, Православная Церковь осуществляет миссию примирения между вовлеченными во вражду нациями и их представителями. Так, в ходе межэтнических конфликтов она не выступает на чьей-либо стороне, за исключением случаев явной агрессии или несправедливости, проявляемой одной из сторон» (выделено автором – Б.К.)[12].



Последний пассаж, однако, заставляет задуматься: а кто будет выносить суждение относительно того, явной ли является агрессия или нет? И это при том, что «ведение гражданской войны или агрессивной внешней войны» в другом месте той же концепции названо областью, в которой «священнослужители и канонические церковные структуры не могут оказывать помощь государству, сотрудничать с ним». Так все-таки может Церковь выступать на чьей-либо стороне или нет, например, в гражданской войне, если эта сторона признана жертвой несправедливости?

Несколько иначе о войне говорится в не столь авторитетных, хотя также признанных священноначалием богословских текстах, как например, «Очерки христианской этики» прот. Владислава Свешникова. О признании этой книги свидетельствует использование её в качестве главного учебника по нравственному богословию в ряде духовных российских школ, в частности, в Православном Свято-Тихоновском гуманитарном институте (ПСТГУ).

Рассуждения о. Владислава дают некоторые дополнительные по отношению к ОСК РПЦ предпосылки соглашательского отношения к войне. Аргументация использует метод «от противного». В разделе «миротворчество» Свешников хочет показать, что само по себе отсутствие войны – еще не безусловная ценность, а миротворчество, понимаемое как простое недопущение или противодействие войне без решения глубинных причин, ценность упрощенная или даже мнимая. «Оно очень понятно и легко мотивируется и в смысле личных непосредственных готовностей к такого рода деятельности, что в частности находит свое понимание в тривиальном общественном мнении, что «худой мир лучше доброй ссоры»»[13].

Но «кажущаяся простота этого явления, — отмечает протоиерей, — закрывает возможность разглядеть глубокие внутренние нравственные пласты и смыслы, довольствуясь некоторыми очевидными постижениями, не требующими конструктивного нравственного размышления». То есть миротворчество, продиктованное лишь обыденным желанием избежать конфликта, как явление обладает малой ценностью или более того, обманчивая ценность, так как может способствовать усыплению нравственной совести. Кроме того, Свешников пренебрежительно отзывается о таком миротворчестве, связывая, его с эвдемонизмом, с примитивным стремлением к комфорту: «сами понятия о мире, во-первых, не превышают в таких случаях простых эвдемонистических[14] представлений: в условиях мира жить легче и приятней, чем в условиях скандала любого уровня и качества»[15]. Свешников не готов признать ценность мира, если она «рассматривается не сама по себе в его положительном нравственном содержании, а как отсутствие войны, скандала, и таким образом мир ощущается сам по себе бескачественно, лишь как условие качественного существования»[16].

Таким образом мы видим, что, в отличие от Основ социальной концепции, в богословских штудиях священников, признанных Церковью, могут содержаться некоторые, хоть и не очень явные, но все же предпринимаемые попытки пересмотра традиционного в светском западно-европейском обществе взгляда на миротворчество. То есть признаваемая, например, Декларацией ООН безусловная ценность мира и необходимость противодействия войне, физическому насилию всеми допустимыми средствами, вне каких-либо оговорок и условий, согласно оценке Свешникова, таковыми не являются. Он предлагает более сложный взгляд на проблему войны.

Упоминание об эвдемонизме, тезис о несостоятельности гедонистической мотивации в желании избежать войны, однако, для церковного православного сознания оказывается не случайным. По ходу церковно-общественных дискуссий о войнах или о совместимости огнестрельной деятельности с христианским мироощущением обнаружилось, что этот тезис может быть расширен уже до оправдания воинского дела с духовной точки зрения как имеющего самостоятельную ценность (sic!).

Так, в военно-патриотических клубах и православных образовательных школах с «военным уклоном» могут объяснять ценность обучения огнестрельным оружием «духовной пользой» — борьбой с потребительством, культом наживы и сребролюбием. Например, руководитель военно-патриотического клуба «Витязь», действующего при храме в честь Святых апостолов Петра и Павла в Полевском, Олег Глазырин так объясняет пользу знакомства со стрелковым оружием, которое демонстрируется ребятам во время занятий, посвященных изучению луков, арбалетов, винтовок, разборке автомата Калашникова. «После таких уроков ребята хотя бы задумываются, что на свете есть что-то кроме денег и культа потребления, – отмечает Олег Глазырин. – Если ребята видят, что не всё на этом свете покупается, это уже большое дело.[17]

Однако в российском православии встречается аргументация не только в защиту изучения воинского дела, но и войны как таковой – как некоего полезного явления, помогающего преодолеть пассивную инертность в обществе или свидетельствующего о пассионарности, наличии высоких идей у народа и устремленности духовным ценностям (sic!). Например, в вышеупомянутом сборнике, концептуализирующем феномен политического православия, знаменательно рассуждение одного из его идеологов – Дмитрия Володихина в статье «Новый народ». Православный публицист задается вопросом о том, насколько старым или молодым может чувствовать сегодня русский народ и предлагает такой критерий «молодости»:

«Сдаться, медленно идти на дно, тянуть туда своих детей и внуков или почувствовать, что та дрянь, которая течет в сосудах, — не разбавленное дерьмо, а горячая кровь. Тогда те, кто не желает смолоду быть стариком и не боится бетонных стенок, предложат ему новые знамена, новую судьбу, новую молодость. А значит, и новую войну. Ее главный мотив — восстановление русскости, реконструкция, а в большей степени — строительство русской цивилизации, сильной, жизнеспособной, самодостаточной»[18] (выделено мною – Б.К.).

Кульминацией оправдательного подхода к войне на сегодняшний день явились, заявления прот. Всеволода Чаплина в 2015 году, которые он сделал, будучи еще председателем Синодального Отдела по взаимоотношениям церкви и общества. В эфире Эхо Москвы он заявил о необходимости войны ради встряски и освобождения общества от потребительского и гедонистического плена.

«Мир долгим не бывает, мир сейчас долгим, слава Богу, не будет. Почему я говорю «слава Богу» — общество, в котором слишком много сытой и спокойной, беспроблемной, комфортной жизни, это общество, оставленное Богом, это общество долго не живет»[19].

А несколькими месяцами позже он заявил о том, что война нужна, с одной стороны, как «очистительный огонь», с другой стороны, как жизненный «драйв», так как русские – это «народ воин»[20].

Армейский социоморфизм и «войска духовного назначения»
Еще один существенный пласт «теологии войны» в церковной субкультуре и церковно-общественном дискурсе являет образный язык, с помощью которого священники обращаются к своей пастве, к своим читателям или к обществу в целом через прессу. Часто применяемые ими образы создают впечатление, что Церковь – своего рода «духовные войска», живущие по реальным военным законам и обладающие прежде всего бойцовскими или даже спецназовскими качествами. Здесь типична аргументация с помощью обращения к тем или иным милитаристским образам или к сюжетам из прошедших войн. Военно-силовые характеристики порой служат критерием оценки качеств, добродетелей священнослужителей или тех или иных общественно-политических деятелей...
Tags: мнение, религия
Subscribe

Recent Posts from This Journal

Buy for 50 tokens
Там маленькие кажутся большими, Там толстенькие кажутся худыми, Там головы у всех, как у гигантов, А руки, как у лучших музыкантов. Там зеркала изогнуты, как блюдца, И все смеются, и все смеются, И все смеются. (с) В столиці пройшов щорічний фестиваль шизофренії та брехні. Понад 55 000 зомбаків…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments